March 15th, 2011

maajka
  • dromo

О генерале Йоване Дивьяке пишет бывший военный корреспондент Борис Дежулович

Чтобы немного оживить затихшее было сообщество, я немного потрудился и перевел статью отличного хорватского писателя и журналиста Бориса Дежуловича. В статье речь о генерале Йоване Дивьяке, сербе по национальности, оставшемся защищать Сараево и БиГ от сербских сил. Кстати, от души рекомендую книгу Дежуловича Jebo sad hiljadu dinara, которая живописно повествует о войне в БиГ. В сообществе об аресте Йована Дивьяка писал уважаемый "dmitry_hrabar, и я дал себе труд ознакомить присутствующих с точкой зрения другой стороны (не-сербской).

ЗАЧЕМ САРАЕВУ ЙОВО ДИВЬЯК?

Звонил мне как-то в два часа ночи Кожо, анекдот рассказать. Есть у него такая привычка, позвонит глухой ночью из кабака анекдот рассказать. В общем, инспектировал как-то раз генерал Йован Дивьяк позиции на Жуче и спрашивает Мую, как ситуация. "Не беспокойтесь, генерал", рапортует Муйо, "сюда сербская нога не ступит!". "Поздно, солдат", отвечает генерал, "уже ступила".

Блин, Кожо, какой же это анекдот, этот военный случай с генералом Дивьяком все знают. Не шутка это, отвечает Кожо: на следующий день генерал Дивьяк снова пошел инспектировать позиции на Жуче, и оказался в военной тюрьме в Парсовичах, радом с Коницем. Сербская нога, как говорят, больше на гору Жуч не ступала.

По какой-то причине, однако, это продолжение анекдота о генерале Дивьяке, который в тюрьме рядом с Коницем, под следствием в связи с сомнительной национальностью своей ноги, пишет открытое письмо своим сараевским приятелям - рассказывают реже.

Я познакомился с генералом Дивьяком за пару дней до того, как Армия БиГ отправила его на "спецзадание" в Кониц. Он был одним из двух классических, антикварных офицеров, которых я встретил за все время войны. И обоих я встретил в декабре 1992 года.

С первым я познакомился на Вран-горе, в автомобиле в длинной колонне УНПРОФОа, когда легкий танк в начале колонны зацепил какую-то желтую дворнягу, отчаянно лаявшую около развалюхи в своем дворе. Бедный пес, скуля, лежал в кровавом снегу с раздробленными ногами, когда колонна внезапно остановилась. Из джипа вышел британский офицер, и, как будто в каком-то черно-белом фильме, достал пистолет, передернул затвор, с достоинством выпрямившись одним выстрелом прекратил страдания несчастного животного, вскочил назад в джип и приказал двигаться.

Со вторым познакомился несколькими неделями позже, у одних друзей в Кошеве, когда корридор многоэтажки наполнился толкотней, бормотанием и детским гвалтом. В сопровождении стайки детей, какой-то пожилой офицер обходил здание и останавливался для кратких разговоров с жильцами, а затем с одним пенсионером сыграл партию в шахматы, сопровождавшуюся громкими комментариями и подкалыванием зевак из домкома. "Это еще кто?", - спросил я. "Генерал Дивьяк", - сказал мне Злайо. "Фигасе, генерал", - сказал я с легким недоверием. "А журналисты где?" - спросил я, потому что никогда не видел, чтобы живой генерал во время войны поднимает моральный дух гражданских, и при этом не "на камеру". "Это генерал Йово Дивьяк", - сказали мне, таким тоном, как будто бы этим было сказано нечто, все обьясняющее. Так я в первый раз услышал о Йово Дивьяке.

Такие военные легенды Сараево помнит и с охотой пересказывает. Серб, белградец, который остался в городе, где провел почти пол-жизни, отказываясь присоединиться к армии, которая отказалась присоединиться к народу, генерал и джентльмен, который ободряет сараевцев, перебегая перекрестки на "аллее снайперов", а жителями пробитых насквозь кошевских многоэтажек говорит на своей беглой и никогда не потерянной экавице, а с иностранными журналистами и дипломатами - на беглом французском - генерал Йован Дивьяк быстро стал символом обороны города, в котором в 1992 году не было не так важно кто ты и чей ты, а где ты.

И так в конце концов он и остался лишь символом: генерал из анекдота, которому солдат на первой линии обороны обещает, что здесь сербская нога не ступит, красивой истории, где у генерала сербские ноги, а солдат об этом не знает, потому что в сапоге Армии БиГ, что поделаешь, все ноги одинаковы, и бошняцкая, и хорватская, и сербская, и любая сараевская.

А сейчас, двадцать лет спустя, Сараево выкрикивает: "Йово, серб ты наш, чаршия с тобой", выкрикивает, на самом деле символ, лишенный своего полного значения, символ чего-то, чем и нет больше, и чего давно нет. История о генерале, который на горе Жуч находится с правильной стороны, история поучительная, но они с другой стороны окопов, ее не поняли, и выдвигают обвинения сербскому генералу, бывшему на правильной стороне еще с 1945 года.

На совести Сараева остается продолжение этого анекдота, остаток истории, которую в эти дни не пересказывают так часто. Остается история о генерале, который для чаршии и для себя был "босанцем", а для штабных кадровиков Изетбеговича всего лишь сербом. Сербом, и когда в Президиуму БиГ должен был иностранцам доказать многонациональность армии БиГ, и  когда в тюрьме в Парсовичах должен был доказывать, что не четник. Серб, который именно из-за своего босанства, а не сербскости, дважды просил у Алии помощи сербским гражданским беженцам. Серб, который из-за этого "босанства", а не сербскости, сорвал с себя генеральские погоны, протестуя против замалчивания преступлений в Казанах. Который из-за этого босанства сказал, что убийство перепуганных призывников на Доброволячкой улице - военное преступление, и сербская прокуратура не виновата в том, что Сараево за 20 лет пальцем не пошевелило и шага не сделало, чтобы предать убийц суду. Который из-за своего "босанства" обращает наше внимание на то, что из 55 директоров сараевских школ, 54 - бошняки.

Генерал-серб, но босанец, который из-за своего босанства тихо убран и отправлен на пенсию, отказываясь быть человеком символом и пенопластом для декорации торжественных годовщин, выбрав в мирное время такую же сторону, как и на войне, единственную честную и правильному сторону, добавляя своему честному имени полное и единственно правильное значение.

А за пределами этого "босанства", генерал Дивьяк сегодня всего лишь символ мира, все еще глубоко поделенного неглубокими окопами на горе Жуч. Его послания родному Белграду там не слышат, его судят за дело, которое он и сам осудил - и при этом был, черт побери, немножко ближе к Доброволячкой улице, чем сербские прокуроры; а послания городу, который он выбрал своим, как-то до этого города не доходят. Опустошенный,лишенный самого себя, символ Йован Дивьяк для Белграда - предатель своей крови и языка, а для Сараева - пустая военная форма честного серба, свадебный генерал для почетных смотров.

Генерал Дивьяк своему Сараеву был хорош, пока единственная сербская нога, ступавшая на Жуч, была его, был хорош Сараеву и когда его через Интерпол искала сербская прокуратура. Получается, что как человек-символ, он ценнее в белградской тюрьме, чем на сараевской свободе. А в промежутке, вне своей символической биографии, пленник своего босанства, Йован Дивьяк тихо возглавляет фонд Образование отстраивает БиГ, учит военных сирот и маленьких цыган, и со своими стипендиатами обходит городские школы, и расспрашивает, какова ситуация.

"Не беспокойтесь, господин", - отвечают ему в своих кабинетах директора школ. "Сюда сербская нога не ступит".

Борис Дежулович.